Неточные совпадения
— Ну, расспросите у него, вы увидите, что… [В рукописи четыре слова не разобрано.] Это всезнай, такой всезнай, какого вы нигде не найдете. Он мало того что знает, какую почву что любит, знает, какое соседство для кого нужно, поблизости какого леса нужно сеять какой хлеб. У нас у всех земля трескается от засух, а у него нет. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и
дерева разведет; у него все играет две-три роли: лес лесом, а полю удобренье от
листьев да от тени. И это во всем так.
Полгубернии разодето и весело гуляет под
деревьями, и никому не является дикое и грозящее в сем насильственном освещении, когда театрально выскакивает из древесной гущи озаренная поддельным светом ветвь, лишенная своей яркой зелени, а вверху темнее, и суровее, и в двадцать раз грознее является чрез то ночное небо и, далеко трепеща
листьями в вышине, уходя глубже в непробудный мрак, негодуют суровые вершины
дерев на сей мишурный блеск, осветивший снизу их корни.
И вся эта куча
дерев, крыш, вместе с церковью, опрокинувшись верхушками вниз, отдавалась в реке, где картинно-безобразные старые ивы, одни стоя у берегов, другие совсем в воде, опустивши туда и ветви и
листья, точно как бы рассматривали это изображение, которым не могли налюбоваться во все продолженье своей многолетней жизни.
В прекрасный летний день,
Бросая по долине тень,
Листы на
дереве с зефирами шептали,
Хвалились густотой, зелёностью своей
И вот как о себе зефирам толковали:
«Не правда ли, что мы краса долины всей?
Вы кто такие там,
Что дерзко так считаться с нами стали?» —
Листы, по
дереву шумя, залепетали.
Листья облетели; видно все насквозь; вороны на
деревьях кричат так неприятно. Впрочем, ясно, день хорош, и если закутаться хорошенько, так и тепло.
Непогода к вечеру разошлась еще хуже, крупа так больно стегала всю вымокшую, трясущую ушами и головой лошадь, что она шла боком; но Левину под башлыком было хорошо, и он весело поглядывал вокруг себя то на мутные ручьи, бежавшие по колеям, то на нависшие на каждом оголенном сучке капли, то на белизну пятна нерастаявшей крупы на досках моста, то на сочный, еще мясистый
лист вяза, который обвалился густым слоем вокруг раздетого
дерева.
Ветер упорно, как бы настаивая на своем, останавливал Левина и, обрывая
листья и цвет с лип и безобразно и странно оголяя белые сучья берез, нагибал всё в одну сторону: акации, цветы, лопухи, траву и макушки
дерев.
И Вронскому и Анне московская жизнь в жару и пыли, когда солнце светило уже не по-весеннему, а по-летнему, и все
деревья на бульварах уже давно были в
листьях, и
листья уже были покрыты пылью, была невыносима; но они, не переезжая в Воздвиженское, как это давно было решено, продолжали жить в опостылевшей им обоим Москве, потому что в последнее время согласия не было между ними.
Вам кажется, что вы смотрите в бездонное море, что оно широко расстилается подвами, что
деревья не поднимаются от земли, но, словно корни огромных растений, спускаются, отвесно падают в те стеклянно ясные волны;
листья на
деревьях то сквозят изумрудами, то сгущаются в золотистую, почти черную зелень.
Сквозь обнаженные, бурые сучья
дерев мирно белеет неподвижное небо; кое-где на липах висят последние золотые
листья.
И идут они, люди сказывают, до самых теплых морей, где живет птица Гамаюн сладкогласная, и с
дерев лист ни зимой не сыплется, ни осенью, и яблоки растут золотые на серебряных ветках, и живет всяк человек в довольстве и справедливости…
Я глядел тогда на зарю, на
деревья, на зеленые мелкие
листья, уже потемневшие, но еще резко отделявшиеся от розового неба; в гостиной, за фортепьянами, сидела Софья и беспрестанно наигрывала какую-нибудь любимую, страстно задумчивую фразу из Бетховена; злая старуха мирно похрапывала, сидя на диване; в столовой, залитой потоком алого света, Вера хлопотала за чаем; самовар затейливо шипел, словно чему-то радовался; с веселым треском ломались крендельки, ложечки звонко стучали по чашкам; канарейка, немилосердно трещавшая целый день, внезапно утихала и только изредка чирикала, как будто о чем-то спрашивала; из прозрачного, легкого облачка мимоходом падали редкие капли…
Сильный ветер внезапно загудел в вышине,
деревья забушевали, крупные капли дождя резко застучали, зашлепали по
листьям, сверкнула молния, и гроза разразилась.
А осенний, ясный, немножко холодный, утром морозный день, когда береза, словно сказочное
дерево, вся золотая, красиво рисуется на бледно-голубом небе, когда низкое солнце уж не греет, но блестит ярче летнего, небольшая осиновая роща вся сверкает насквозь, словно ей весело и легко стоять голой, изморозь еще белеет на дне долин, а свежий ветер тихонько шевелит и гонит упавшие покоробленные
листья, — когда по реке радостно мчатся синие волны, мерно вздымая рассеянных гусей и уток; вдали мельница стучит, полузакрытая вербами, и, пестрея в светлом воздухе, голуби быстро кружатся над ней…
Я, признаюсь, не слишком люблю это
дерево — осину — с ее бледно-лиловым стволом и серо-зеленой металлической листвой, которую она вздымает как можно выше и дрожащим веером раскидывает на воздухе; не люблю я вечное качанье ее круглых неопрятных
листьев, неловко прицепленных к длинным стебелькам.
Серенькие тучи покрывали небо; холодный ветер дул с пожатых полей, унося красные и желтые
листья со встречных
деревьев.
Силинчи стала смотреть червей и увидала, что когда они замирают, то на них бывает паутина. Она размотала эту паутину, спряла ее в нитки и соткала шелковый платок. Потом она приметила, что черви водятся на тутовых
деревьях. Она стала собирать
лист с тутового
дерева и кормить им червей. Она развела много червей и научила свой народ, как водить их.
Утро было пестрое, над влажной землей гулял теплый ветер, встряхивая
деревья, с востока плыли мелкие облака, серые, точно овчина; в просветах бледно-голубого неба мигало и таяло предосеннее солнце; желтый
лист падал с берез; сухо шелестела хвоя сосен, и было скучнее, чем вчера.
Так, молча, он и ушел к себе, а там, чувствуя горькую сухость во рту и бессвязный шум злых слов в голове, встал у окна, глядя, как ветер обрывает
листья с
деревьев.
Ветер, встряхивая
деревья, срывал сухой
лист, все быстрее плыли облака, гася и зажигая звезды.
— С неделю тому назад сижу я в городском саду с милой девицей, поздно уже, тихо, луна катится в небе, облака бегут,
листья падают с
деревьев в тень и свет на земле; девица, подруга детских дней моих, проститутка-одиночка, тоскует, жалуется, кается, вообще — роман, как следует ему быть. Я — утешаю ее: брось, говорю, перестань! Покаяния двери легко открываются, да — что толку?.. Хотите выпить? Ну, а я — выпью.
— Пшел прочь! — взмахнул саблей, покачнулся назад и рубнул
дерево, — отлетело несколько
листьев, сабля ударила по тарелкам на столе.
Здесь было тихо, даже дети не кричали, только легкий ветер пошевеливал жухлые
листья на
деревьях садов, да из центра города доплывал ворчливый шумок.
А этот, товарищ Яков, — что такое он?» — Незаметно для себя Самгин дошел до бульвара, остановился, посмотрел на голые
деревья, — они имели такой нищенский вид, как будто уже никогда больше не покроются
листьями.
Раскрашенный в цвета осени, сад был тоже наполнен красноватой духотой; уже несколько дней жара угрожала дождями, но ветер разгонял облака и, срывая желтый
лист с
деревьев, сеял на город пыль.
Сереньким днем он шел из окружного суда; ветер бестолково и сердито кружил по улице, точно он искал места — где спрятаться, дул в лицо, в ухо, в затылок, обрывал последние
листья с
деревьев, гонял их по улице вместе с холодной пылью, прятал под ворота. Эта бессмысленная игра вызывала неприятные сравнения, и Самгин, наклонив голову, шел быстро.
Клим облегченно вздохнул. За ворот ему вползла какая-то букашка и гуляла по спине, вызывая нестерпимый зуд. Несколько раз он пробовал осторожно потереть спину о ствол березы, но
дерево скрипело и покачивалось, шумя
листьями. Он вспотел от волнения, представляя, что вот сейчас Макаров встанет, оглянется и увидит его подслушивающим.
Над городом, среди мелко разорванных облаков, сияло бледно-голубое небо, по мерзлой земле скользили холодные лучи солнца, гулял ветер, срывая последние
листья с
деревьев, — все давно знакомо.
И вот он сидит на груде старых шпал, в тени огромного
дерева с мелкими
листьями, светло-зелеными с лицевой стороны, оловянного цвета с изнанки.
Но уж прежней славы больше с нами нет.
Уж не светит Игорю солнца ясный свет.
Не ко благу
дерево листья уронило:
Поганое войско грады поделило.
По Суле́, по Ро́си счету нет врагу.
Не воскреснуть Игореву храброму полку!
Дон зовет нас, княже, кличет нас с тобой!
Ольговичи храбрые одни вступили в бой.
Похороны совершились на третий день. Тело бедного старика лежало на столе, покрытое саваном и окруженное свечами. Столовая полна была дворовых. Готовились к выносу. Владимир и трое слуг подняли гроб. Священник пошел вперед, дьячок сопровождал его, воспевая погребальные молитвы. Хозяин Кистеневки последний раз перешел за порог своего дома. Гроб понесли рощею. Церковь находилась за нею. День был ясный и холодный. Осенние
листья падали с
дерев.
Ассоль чувствовала себя как дома; здоровалась с
деревьями, как с людьми, то есть пожимая их широкие
листья.
И все было ново нам: мы знакомились с декорациею не наших
деревьев, не нашей травы, кустов и жадно хотели запомнить все: группировку их, отдельный рисунок
дерева, фигуру
листьев, наконец, плоды; как будто смотрели на это в последний раз, хотя нам только это и предстояло видеть на долгое время.
Она состояла из четырех столбов (все красного
дерева), крытых и закрытых со всех сторон сухими пальмовыми
листьями.
У подошвы ее, по берегу, толпятся домы, и между ними, как напоказ, выглядывают кое-где пучки банановых
листьев, которые сквозят и желтеют от солнечных лучей, да еще видна иногда из-за забора, будто широкая метла, верхушка убитого солнцем
дерева.
Дерево не очень красиво; оно показалось мне похожим немного на нашу осину, только
листья другие, продолговатые, толще и глаже; при трении они издавали сильный запах камфары.
Здесь пока, до начала горы, растительность была скудная, и дачи, с опаленною кругом травою и тощими кустами, смотрели жалко. Они с закрытыми своими жалюзи, как будто с закрытыми глазами, жмурились от солнца. Кругом немногие
деревья и цветники, неудачная претензия на сад, делали эту наготу еще разительнее. Только одни исполинские кусты алоэ, вдвое выше человеческого роста, не боялись солнца и далеко раскидывали свои сочные и колючие
листья.
Прежде всего, даже легкое приткновение что-нибудь попортит в киле или в обшивке (у нашего фрегата действительно, как оказалось при осмотре в Портсмутском доке, оторвалось несколько
листов медной обшивки, а без обшивки плавать нельзя, ибо-де к
дереву пристают во множестве морские инфузории и точат его), а главное: если бы задул свежий ветер и развел волнение, тогда фрегат не сошел бы с мели, как я, по младенчеству своему в морском деле, полагал, а разбился бы в щепы!
Листья летели с
деревьев и усыпали дорожки.
У
дерева крепкие и масляные, ярко-зеленые
листья, у одних небольшие, у других более четверти аршина длиной и такие толстые, что годились бы на подошву.
Тепло, как будто у этой ночи есть свое темное, невидимо греющее солнце; тихо, покойно и таинственно;
листья на
деревьях не колышутся.
Broom значит метла;
дерево названо так потому, что у него нет
листьев, а есть только тонкие и чрезвычайно длинные зеленые прутья, которые висят, как кудри, почти до земли.
Пальма аrеса с своими темно-зелеными
листьями, которых верхушки будто отрезаны, и все
дерево точно щеголевато острижено, кокосовые с развесистыми, длинными и острыми
листьями, мускатные с небольшим, ярко-зеленым, жирным
листом, далее померанцы, банианы — вот кайма, окружавшая нас!
Тогда мачеха велела выдолбить колоду тутового [На тутовом
дереве растут ягоды — похожи на малину, а
лист похож на березовый; этим
листом кормят шелковичных червей. (Примеч. Л. Н. Толстого.)]
дерева, заделала туда царевну и пустила ее по морю.
Шелковичный червь всполз на тутовое
дерево и стал есть тутовый
лист. Когда он повырос, он вдруг сделался мертвый: не ел и не шевелился.
Темно и глухо, как в винном подвале; только слышно было, что далеко-далеко вверху, над головою, холодный ветер гулял по верхушкам
дерев, и
деревья, что охмелевшие козацкие головы, разгульно покачивались, шепоча
листьями пьяную молвь.
Наконец Иван Федорович получил отставку с чином поручика, нанял за сорок рублей жида от Могилева до Гадяча и сел в кибитку в то самое время, когда
деревья оделись молодыми, еще редкими
листьями, вся земля ярко зазеленела свежею зеленью и по всему полю пахло весною.
Но еще не успели козаки сесть на коней и зарядить мушкеты, а уже ляхи, будто упавший осенью с
дерева на землю
лист, усеяли собою гору.
Сквозь темно — и светло-зеленые
листья небрежно раскиданных по лугу осокоров, берез и тополей засверкали огненные, одетые холодом искры, и река-красавица блистательно обнажила серебряную грудь свою, на которую роскошно падали зеленые кудри
дерев.